Нас, трёх новобранцев, привезли из карантина в дивизион, в котором предстояло продолжить службу. За железными воротами, раскалёнными летним солнцепёком, виднелась двухэтажная казарма — человек на шестьдесят. Она, хоть и стояла на возвышении, со всех сторон была окружена лесом.
Сонный караульный с равнодушной неторопливостью открывал ворота, за которыми стояли ещё двое рядовых.
— Салаг привёз? — уточнил он у шофёра, окидывая нас почти презрительным взглядом.
— Хрен их знает. Один артист — точно: всю дорогу насвистывал, — неулыбчиво ответил водитель.
— Выгружайся, — приказал караульный. — Стройсь… Посмотрим, что за артисты…
Мы не знали, обязаны ли подчиняться караульному, поэтому встали в маленькую шеренгу. Машина проследовала в глубь территории, обдав нас вонючим дымом, а новоявленный командир уже внимательнее посмотрел на нас.
— Ты, что ли, свистел? — ткнул он вдруг в меня пальцем.
— Ну, я…
— «Ну, я — ни хуя…» — сурово оборвал караульный. — Отвечать следует: «Так точно!».
— Так точно! — ответил я по-гусарски молодцевато.
Караульный удивился такой быстрой метаморфозе во мне и почти доброжелательно приказал:
— Посвисти.
Я не стеснялся ничуть, не сомневаясь в своём умении, но на всякий случай оглянулся на попутчиков — дескать, как правильно ли меня поймут?
— Давай, шуруй.
Я засвистел.
— Неплохо, — оценил караульный. — Что за хуйня?
— Моцарт. «Маленькая ночная серенада». Первая часть…
— Моцарт?! Серенада? Ебаться в рот! До чего докатилась армия! — и вдруг караульный посочувствовал нам: — Да, повезло вам, парни: попали вы в самый хуёвый дивизион…
Я про себя хмыкнул, потому что информацию о дивизионе можно было понять буквально: я уже успел мельком заметить, что впереди у караульного под брюками неплохо топорщился член. Да и у двух других парней тоже.
Самое удивительное впечатление меня ждало, когда мы стали устраиваться в казарме: почти у всех парней вполне заметно выпирали их мужские достоинства. Это наблюдение меня позабавило и только. Да и не до того было в тот момент. И всё же я невольно отметил про себя, что попал в царство мужской плоти: летний зной заставил солдат, свободных от прямых обязанностей, обнажиться по пояс. По тому, как загорели их молодые тела, можно было догадаться, кто какой год служит: «старики» или «деды» ровным густым загаром могли сойти за мулатов; отслужившие полсрока отличались частичным загаром: скорее всего, они расхаживали под солнцем в майках, ну, а «салаги» (коим предстояло отслужить два года)… У салаг на руки словно были натянуты коричневые перчатки, а лицо и шея отливали почти негритянским глянцем.
Жизнь дивизиона текла обыденно и даже монотонно. Вся казарма пребывала в летаргическом ремонте. Некоторые спальни были девственно пусты, и там воняло краской — стенной и кровавой мастикой, которой натёрли паркет (парке-ет в казарме!). Ремонт протекал ни шатко, ни валко, «от забора и до обеда». «Пионерлагерь, — подумалось почему-то мне. — Ага, а я — пионервожатый».
Эта мысль пришла мне в голову потому, что из салаг, да и всего рядового состава я был, пожалуй, самый старший — мне недавно исполнилось 25, и я был тёртый калач. Да и призвали меня на службу всего на год. Высшее образование, наличие которого заставило поначалу насторожиться и командиров, и моих сослуживцев, через некоторое время перестало быть препятствием в их общении со мной, особенно после того, как я разразился девятиэтажным матом, споткнувшись и больно ударившись. Это случилось однажды вечером, когда мы спускались в тёмное и прохладное овощехранилище — нас, новобранцев, послали чистить картошку. Мат вырвался у меня витиеватый, с неведомым для солдатского слуха словечком «архипиздрит».
— Моцарт наш матерится похлеще Стрижа! — разнёс потом по дивизиону сопровождавший нас ефрейтор.
«Моцартом» меня прозвали сразу после того, как я заразил своим свистом полказармы. «Маленькая ночная серенада» привязалась к парням, вытеснив на некоторое время песни Юрия Антонова. Я не ограничился одним Амадеем и продемонстрировал своим благодарным слушателям несколько других композиторов — опять-таки в виде художественного свиста. Марш Тореодора из «Кармен», Чайковского и его танец маленьких лебедей некоторые угадали сходу, а вот о Бетховене они мало чего знали, я уж не говорю о Вивальди, упоминание фамилии которого вызвало взрыв здорового солдатского гогота. Они сразу переделали фамилию рыжего венецианца на русский матерщинный манер. Но мне они прилепили кличку «Моцарт».
Тогда, когда я в овощехранилище выматерился, ефрейтор сразу зауважал меня. Когда мы огляделись в картофельном подвале, он объявил:
— Ну, салаги, вы тут дрочИтесь! Чтоб через час начистили два бака… Моцарт, остаёшься за главного. Дирижёром.
Ефрейтор, довольный шуткой, удалился.
— Я шо-то не понял — картошку нам чистить или дрочить? — баском откликнулся Микола — чернявый хлопчик с Украины.
Я напустил на себя строгий вид — ведь оставили за главного, но всё-таки шутливо ответил:
— Дрочить будем после, как картошку начистим. Если силы останутся.
— Да чё тут? Делов-то — на полчаса.
Нас было пятеро — чистильщиков. Мы молча углубились в работу. Минут через двадцать все поняли, что картофельная горка не уменьшается. Руки уже не так проворно обдирали ножами жёлтые картофелины.
Украинец чертыхнулся:
— Уже темнеть начинает. Где тут свет зажигается?
Мы никак не могли сообразить — где выключатель.
Тут в подвал быстренько спустился ефрейтор, ткнул пальцем в троих:
— Ты, ты и… ты, — он словно выбирал между Миколой и другим парнишкой, но выбрал другого. — Быстро — цемент разгружать! Машина пришла… А вы — ебитесь!
— Э, товарищ ефрейтор, где тут свет зажигается?
Ефрейтор свысока лестницы и положения посмотрел на меня и сказал:
— Бестолковка не работает? Щас будет… Шустро, — приказал он салагам.
Вся команда скрылась в проёме двери, но свет так и не зажёгся…
Мой напарник нехотя чистил картошку.
— Хорошо, хоть цемент не послал разгружать, — вдруг произнёс Микола. — Странная служба: думал, с автоматом будут гонять, ракетами нарушителей пространства сбивать, а тут — картошка, цемент, ремонт в казарме… Федюня, а увольнительные дают в город?
— Какой город, Мыкола? До Ленинграда по прямой — 50 км. До соседней деревни — километров пять.
— А шо! Я бы и десять прошагал, чтобы за титьку подержаться… А тебе не охота?
— Мне всегда охота.
— И сейчас?
— И сейчас.
— Шо-то я не замечаю. Вот у меня враз встаёт. Во…
Микола вдруг поднялся во весь рост. «Ого!» — подумал я. Под хэбэшными штанами у него проступала внушительных размеров колбаса.
— Это ты картофелину подложил, — подковырнул я.
— Та ни, то ж настоящая хуина!
— Та нэ бреши, — подыграл я миколиной мове. — Таких не бывает.
Парень двинулся ко мне:
— Щупани… Та не бойся, он не кусается.
«Зато плюётся», — подумал я, однако рука гипнотически потянулась к фантастической колбасе. Сквозь солдатское х/б ощущалось тепло, которое излучал его член. Я начал поглаживать это богатство, думая: «Вот бы на него посмотреть».
От волнения я сглотнул слюну и снова объявил:
— Не-а, это ты картофелину обчистил и незаметно засунул.
— Смотри! — решительно сказал Микола, торопливо расстёгивая штаны.
Его член словно выпрыгнул из брюк.
— Это ж сколько сантиметров? — стараясь не выдавать своего восхищения, поинтересовался я.
— А 19 хочешь?
— Иди ты! — снова не поверил я и довольно смело взял его член в руку (ведь я его уже щупал).
Он был немножко липкий от жара. Мои указательный и большой пальцы еле сходились, обхватив этот мощный ствол. Яйца не свисали в кожаных карманах мошонки, но были аккуратно подтянуты. Чёрные жёсткие волосы обрамляли это творение природы.
Я призвал на помощь вторую руку и обхватил достоинство Миколы обеими руками. Конец его шишака со слегка сморщенной кожицей возвышался над моим обхватом. Я потянул его кожу к лобку — обнажилась головка. Я заворожённо разглядывал это чудо природы. Восхищённое созерцание происходило в наступающих спасительных сумерках, стекающих в наш картофельный подвал — мы бы наверняка не стали заниматься этим изучением, если бы ефрейтор, уходя, включил свет.
Я несколько раз подвигал кожицу, Микола напрягся и шумно вдохнул воздух сквозь щёлку губ.
— Моцарт, — проговорил он, — сейчас выпалю.
— Так что — прекратить? — я изобразил готовность, мне хотелось, чтобы он думал, будто это он «дирижирует» мною.
— Та ни… дрочи…
Я сидел на перевёрнутом ведре, Микола возвышался надо мной, и моё лицо приходилось как раз против его члена — в искусительной близости. Но как подвигнуть этого хлопца на французские тонкости?
Я продолжил мастурбировать ему правой рукой, а левая рука моя гладила в это время его ягодицы — крепкие, подвижные, как желваки.
— А ты? — вдруг спросил Микола, не прекращая помогать мне своим встречным движением.
— Тогда давай так… — сказал я, предложив ему встать на дощатый ящик.
Он подчинился, штаны его соскользнули до колен; бёдра отливали лунной магией, хотелось пройтись по ним губами.
Я быстро расстегнул свои штаны, стал дрочить и себе, а потом мои руки, не подчиняясь разуму, пошли блуждать по его телу. Он бешено онанировал.
Я решился и прильнул к его яйцам губами. Он стал выгибаться, прижимая мошонку к моим губам. Мы уже ничего не соображали. В голове у меня совсем неожиданно победно зазвучала моцартовская серенада. Удивительно было то, что рука Миколы дирижировала своей палкой в такт мелодии, что звучала во мне. Нежный запах, исходящий от его вспотевшей мошонки, пьянил меня.
— Бери! — вдруг тихо воскликнул он и пальнул мне прямо в лицо горячей спермой.
Мой жадный рот приблизился к его беснующемуся красавцу, исторгавшему из себя ароматное семя. Мои губы втянули в себя головку члена. Экстатические содрогания его уже уменьшались, хотя сладковатая жидкость при этом заполнила весь мой рот…
— Во дурни — в темноте чистят картошку! — послышался на подходе голос ефрейтора.
Свет в овощехранилище зажёгся.
— Ну что — уебались? — начальственно рыкнул ефрейтор, оглядывая нас сверху.
Я сидел на ведре, из-под ножа в руках у меня длинной ленточкой свисала картофельная кожура. Микола шёл из угла хранилища и нёс в ведре картошку.
— Чё, Моцарт, молчишь, как в рот набрал? — сурово спросил ефрейтор.
— Пополнение будет? — спросил я, ещё чувствуя во рту послевкусие миколиного сиропа.
— Не будет… Хана. Звездуйте в казарму. Оставьте другим чудакам ебаться с этой картошкой.
«Как всё-таки многозначен русский мат! — подумал я. — Я бы сказал: не хуёвый — охуибельный дивизион!»
И это был только третий день моего пребывания здесь…