Пошел уже 5-й день, как я после карантина прибыл в дивизион, куда был направлен для прохождения дальнейшей службы. Я, что называется, осваивался.
Всю казарму ремонтировали, и этой боевой операции не было видно конца. Наше пополнение новобранцев бросили на прорыв, и нам доставалось всё: тянуть обновлённую электропроводку, красить потолки и стены, мастикой натирать пол. Ещё мы должны были дневалить, убираться в сортире и мыть посуду на кухне. Как мы чистили картошку в овощехранилище, я уже рассказывал. А ещё мы возводили свинарник для пяти годовалых хрюшек, которых называли нашей третьей батареей. Добирались мы до своих кроватей в полном бессилии и мгновенно впадали в здоровый солдатский сон.
Для меня так и осталось загадкой: почему солдатские кровати в наших казармах ставились «семейными» парами — одна вплотную к другой? Правда, некоторые койки выстраивались вдоль стен, там предпочитали селиться деды, сержанты, ефрейторы, но такой «элитный» вариант не казался мне слишком удачным, в чём я потом не однажды убеждался.
Итак, я пятый день осваивал дивизион, приглядывался к ребятам, кого-то выделяя про себя, кого-то сразу «вычёркивая», и пятый день пребывания в этом дивизионе меня волновала интрига: койка, что стояла вплотную к моей, оставалась незанятой. Как мне сказали, её хозяин, сержант Бельчонок, лежал сначала в медсанбате, а потом ему дали увольнительную в Ленинград по причине приезда родителей. «Интересно, каков он из себя? Если он оказался моим соседом, но сержант, значит, он наверняка недавно из учебки и пока не воспринимается дедами как свой, думал я. — И какого чёрта этот Бельчонок не объявляется уже который день?»
Мои рассуждения вдруг прервал сержант Стриж — гроза молодых. Он передал мне приказание начальства отправиться в гарнизонный дом офицеров и, так как я до армии служил в оперном театре монтировщиком сцены, проверить звучание «новой пианины».
— Да какой я пианист?
— Не маскируйся, бля, выполняй, что приказано.
— Да правда, товарищ сержант…
— А чего тогда своего Моцарта всё время чирикаешь?
— Да так… от нечего делать…
— Вот я загружу тебя по полной программе, так что на хрен забудешь все свои «до-ре-ми-фасоль». Выполняй! Где дом офицеров, знаешь?
— Знаю — в городке, где мы карантинили. Я там в библиотеку ходил.
— Лёгкая у тебя служба, я гляжу… В общем, следуешь в городок.
— Как — «следуешь», товарищ сержант?
— Как-как? Ногами! Чтоб к вечернему построению вернулся…
— Это что — пять километров по бетонке?
— Пять, твою мать! И пять назад!
— А на машине?
— Что-о-о? — Стриж на мгновение онемел от моей наглости. — Нет, я сейчас совсем ёбнусь! Робя, — обратился он к «старикам» — те вальяжно расположились вблизи, чтобы позабавиться нашим диалогом, — ему машину подавай!
— Ну, МоцЫрт, загнул! — заржали старики. — Давай звездуй, пока тебя не взъебли…
Признаюсь, я был рад побывать в городке, где мы ещё неделю назад торчали в карантине. Там всё-таки протекала своя, полувоенная-полугражданская жизнь. Жилые дома офицерских семей — три хрущёвские пятиэтажки, почта, складские помещения, гарнизонный караул и гауптвахта, но самое главное: культурная точка — гарнизонный дом офицеров…
Я топал по бесконечной бетонке. Лето было занято своими заботами — синий кристалл неба, тёплый воздух пьянит настоем ароматов придорожных трав и цветов, маленькими вертолётиками снуют туда-сюда стрекозы. Иногда меня обгоняли машины, но я не пытался их остановить — мне важнее было чувство свободы от казармы, которая за эти дни уже успела мне поднадоесть.
Неожиданно я решил свернуть в сторону и углубиться в заросли. Как я сейчас понимаю, меня вела интуиция, а располагалась она у меня в тот момент в мочевом пузыре. Я справил нехитрую солдатскую нужду и двинулся по кустам, не выходя на дорогу. Настроение было преотличное, и я принялся насвистывать свой постоянный репертуар — «Маленькую ночную серенаду», за что меня и прозвали в дивизионе Моцартом.
И вдруг — я подумал, что схожу с ума — кто просвистел мне в унисон. Я двинулся на звук этого соловья, дивясь, кто в такой глуши мог так хорошо знать великого Амадея? Сделав несколько шагов, я увидел парня в парадной форме с сержантскими погонами. Он сидел, примяв траву и прислонясь спиной к большому стволу старой берёзы, рядом лежали чемоданчик-дипломат и фуражка, на ней поблёскивала карамелькой звёздочка. Ворот гимнастёрки он расстегнул, в руках у паренька была початая бутылка коньяку. Он как раз отхлебнул глоток, прищуря глаз. По лицу его было видно, что он пьяненький и, я это сразу почувствовал, обаятельный до умопомрачения.
— Глотнёшь? — протянул он мне бутылку.
— А можно?
— Я старший по званию — разрешаю…
Я сделал осторожный глоток, вернул бутылку.
— Чего так? — спросил он, имея в виду то, что я мало отпил.
— Да мне, наверное, не стоит. Мне в дом офицеров надо явиться — пианино новое проверить.
— Все ли клавиши на месте? — пошутил парень.
— Все ли звуки, — уточнил я. — А что ты свистел?
— То же, что и ты, — Моцарта, «Маленькую ночную серенаду», — он тихонько просвистел мелодию. — Узнаёшь?
— Это 2-я часть: «Romanze».
— И я так думаю… Садитесь, рядовой.
Я сел справа, почти заворожённо глядя на него. Он вдруг прыснул, откликаясь своим мыслям.
— Глотни, — протянул он мне снова бутылку.
Я послушался. Он нравился мне всё больше. Он показался мне подарком судьбы, спущенным с небес в эту придорожную рощу.
— Музыкант? — спросил он меня.
— Да нет… — я почему-то был немногословен.
— А чего позвали пианино проверять?
— Да я работал в оперном театре монтировщиком декораций, вот они и решили…
— Ебаться в рот! — вдруг выболтал сержант мои мысли, хотя сам он имел в виду совсем иное. — Так ты в театре работаешь?
Я молча и почему-то судорожно закивал головой. Алкоголь давал знать о себе.
— Откуда Моцарта знаете? — решился спросить я.
— Кто ж Моцарта не знает? — как само собой разумеющееся ответил сержант и, увидев на моём лице неподдельное удивление, рассмеявшись, пояснил: — Да сеструха с ума сходит по классической музыке, вот и гоняет весь день пластинки. Особенно эту «Серенаду». Заебала. А вот видишь, вдруг сгодилась… Я смотрю — у тебя кольцо на руке. Женат?
— Ага. Жена скрипачка.
— Понятно. Соседи не пробили стенку?
— Да нет ещё. Терпят.
— Как же ты теперь без жены будешь обходиться?
— Не знаю. То есть знаю, — вдруг признался я спьяну.
— Это как? — лукаво сощурясь, спросил сержант.
— Что как?
— Как обходиться будешь? Так? — он вдруг сжатым кулаком поводил над ширинкой своих брюк.
— Нет… — почему-то возразил я. — Вот так, — и я поводил рукой над своей ширинкой, чувствуя, как у меня набухает член.
— Во ёбанный смешной, — ругнулся сержант. — А я как показываю?
— Ты — вот так, — уточнил я с показом, — а я вот так.
— Так какая разница? — хохотнул сержант.
— Большая! Ты показал правой рукой, а я — левша.
— Так ты левой дрочишь?
— Да!
— А я левой когда дрочу, то как будто чужой рукой… — и сержантик, не стесняясь, томительно потёр себе ширинку левой рукой.
Я решился добавить:
— А если левой да чужой?
У моего собеседника запрыгали чёртики в глазах. Он сделал быстрый глоток из бутылки и как-то странно предложил:
— Хочешь?
Я кивнул головой.
Он взял мою левую руку, положил себе на ширинку и подвигал моей рукой по ней вверх-вниз, словно дал инструкцию. Я последовал его безмолвному приказу. Сержантик сразу забалдел, откинул голову назад. Под брюками у него стремительно обозначался член. Я стал гладить его обеими руками. Явно поощряя мои действия, он положил мне руку на спину, чуть пошарив по ней. Я понял, что могу расстегнуть его брюки. Член поднялся из-под них, как ракета на старте. Он мне показался идеально ровным, сантиметров семнадцати, в нём была какая-то гусарская стать, зеленоватые вены обвивали его, как тонкие лианы.
Я ласково потянул кожицу на головке вниз. Парень застонал. Головка обнажилась — при сиянии дня она походила на сочную волшебную ягоду, которую так и хотелось попробовать на вкус. Сержант словно угадывал мои импульсы: его рука легла мне на затылок, и он стал направлять мою голову к своему гусару. В его настойчивости было что-то от приказа старшего по званию. Я с готовностью повиновался и взял его член в рот…
Мы управились минут за пять. Под финал он запустил мне в рот такой фонтан сладостного млека, что я только застонал от наслаждения.
И опять сержант отпил глоток коньяку и протянул мне бутылку:
— Глотнёшь?
— Не-а. Не хочу портить послевкусие, — я вдруг засмеялся. — Знаешь, что такое сержантский коктейль? Порция армянского коньяка, порция сержантской спермы.
— Понравилось?
— Клёво! Ну, я пошёл.
— Когда-нибудь увидимся?
— Кто его знает… Лишь бы не было войны… Я пошёл.
Мне было жалко расставаться с этим милым парнем. Чтобы как-то скрыть нахлынувшую грусть, я с независимым видом засвистел всё ту же моцартовскую серенаду и направился к бетонке. Он подхватил мотив, а потом крикнул вслед:
— Рядовой! Как тебя звать-то?
— Фёдор. А тебя?
— Игоряшка…
Примерно через полчаса в доме офицеров я задумчиво играл на пианино Menuetto из «Маленькой ночной серенады». Директрисе клуба я сказал, что пианино звучит, поздравил её с приобретением и отправился в обратный путь.
В казарму я вернулся немного позже команды «Отбой». Съел оставленный мне холодный ужин, выпил такой же холодный чай.
Изнурённые нескончаемым ремонтом, мои сослуживцы уже спали богатырским сном. В казарме было душно и жарко, пахло солдатским потом и портянками, в воздухе теснились ещё всякие другие одуряющие ароматы… За окном стояла бледная белая ночь. Сержанты и деды, запершись в дальней комнате, похоже, выпивали. Иногда оттуда доносились взрывы короткого хохота и мат. Койка рядом со мной всё так же пустовала. «И где это его носит?» — снова подумал я про сержанта Бельчонка.
Дрёма уже смежила мне веки, когда дверь отворилась, кто-то подошёл к пустой койке и стал возле неё раздеваться.
Я открыл глаза. Я поднял от подушки голову. Я сел на кровати. Передо мной возле койки стоял мой сержант с бетонки. Он смотрел на меня и, словно желая стряхнуть наваждение, тряс головой, не веря своим глазам.
— Добрая ночь, — поприветствовал я его с хрипотцой в голосе. — Извините, вы случайно не знаете, как готовится «Сержантский коктейль»?