Изображенной на фото прелестнице, дарящей лишь радость и ничего, кроме удовольствия
Омерзительность сериалов, что литературных, что, тем паче, телевизионных — в постоянном наборе героев и штампов, из книги в книги переходят те же донельзя унылые и схематические персонажи, вызывая тошноту и зубную боль, видимо, поэтому я и удалил на х… й парочку саг о Берни Гюнтере и Эберхарде Моке, вспомнив всех этих поганых смоллоров, цупиц и виртов, стареющих вместе с главным героем, писателями и читателями, на х… й такую блевотину, нехай потупчики и прочие тупоумные и всеядные свиньи хавают впроглот это воистину свиное пойло, и нет никакой разницы в том, где именно его наливают ушлые делавары мира наживы и чистогана, в тиви, в книгах или вообще в холливудских столь же отвратных франшизах. Помнится, Лимонов однажды заморочился темой о все уже украдено до нас, хитрожопо, как он один умел, вывел такую хрень : типа общие схемы, сюжеты давным давно уже прописаны и сняты, поэтому и нет никакого плагиата. Умно, нечего сказать. Чисто такой Тарас Бульба Гиляровского, не совсем по Гоголю, но около того.
— Слушай, — сказал я дяде Якову, опять пришедшему пьяным, — твои колокола и около кола надоели, ты вот придумай, например, что — нибудь с таковским — то.
Я выхватил терзаемую его пьяными пальцами гитару, заглушая его звериный стон » Ой, скушно мне, да, ой, грустно мне «, разбил ее о печку, отскочил в кухню, где всегда была возможность сигануть в окно, спасаясь от карающей руки дяди Якова, и уже оттуда несмело проблеял, трясясь от страха :
— Около того !
Услышав рычание дяди Якова, я выпрыгнул в окно, пригнувшись побежал в сад, тут же наткнувшись на Дронова.
— Все щемишься, — процедил Дронов, хватая меня за руку, — айда со мной. Я тебе, помнишь, холокост показывал ?
Он тащил меня в заросли, пробиваясь упорным лбом сквозь колючие ветки можжевельника. Встал посреди небольшой полянки, примерно в середине такой же в прошлом году он хоронил холокост, нагло надо мной насмеявшись. Я — то искренне верил развесистой клюкве Холливуда, всем этим спилбергам и рабиновичам, но циничный Дронов, закопав на полянке куриные кости от сожранной им птицы, сказал, что это и есть холокост. Помнится, отчаянная и вопиющая циничность происходящего потрясла меня больше, чем тривиальный обман нелепого выдумщика Дронова, я целых три недели трясся в лихорадке, переживая крах мифов и смену мировоззрения, и приведших меня к дяде Якову.
— Зови его отныне Шумурдяковым, — торжественно возгласил Дронов, вздымая руки и осеняя меня ладонями с растопыренными пальцами. — А ты станешь не Олешка Пешков и не Клим Самгин, а товарищ Ухман.
— Чегой — то это я буду Ухманом ? — забормотал я, пятясь от торжествующего Дронова.
— А потому, — назидательно произнес Дронов, — что Эйхман уже был.
— И чо ?
— Да ни х… я ! — взбесился Дронов. — Все — то тебе объяснять надо.
Он повернулся и отправился дальше в заросли сада, а я вернулся в комнату дяди Якова. Он лежал на кровати, громко крича :
— За печкою сверчок торохтит,
Тараканы беспокоются !
Охваченный внезапной ненавистью я ударил его табуретом по голове. Хрустнул череп. Бросив табурет к обломкам гитары, я скакнул за дядин стол и записал на четвертушке бумаги только что пришедший мне на ум экспромт, подтверждая вещие слова Лимонова об исчерпанности сценариев и сюжетов :
— Это гордо звучит : табурет,
Люди яго уважают,
Когда в хате стульев нет —
На него тады сядают.
Не удивлюсь, если коала о чем — то примерно таком уже писал.